в галерее внушил мне мысль, которая взволновала меня и окрылила надеждой. Я влез обратно на площадку.
– Вот что я думаю, «учитель». Крысы бегут по галерее – значит, там образовалось свободное пространство, по которому я могу доплыть до лестниц. Я начну кричать, меня услышат, и до нас доберутся скорее, чем через проход.
– Нет, я тебе запрещаю!
– «Учитель», я плаваю очень хорошо и чувствую себя в воде, как рыба.
– А если ты задохнешься от спертого воздуха?
– Но раз крысы не задохнулись, то и я проплыву.
– Ступай, Реми! – закричал Пажес. – Я подарю тебе мои часы.
– Гаспар, что вы на это скажете? – спросил «учитель».
– Ничего. Если он думает достичь лестниц, пускай плывет, я не имею права ему мешать.
– А вдруг он утонет?
– А может быть, наоборот, спасется, вместо того чтобы умереть здесь.
«Учитель» с минуту подумал, потом, взяв меня за руку, сказал:
– Ну, мальчик, поступай, как знаешь. Я считаю, что это сделать невозможно, но и невозможное иногда удается. Обними нас.
Я поцеловал его и дядю Гаспара и спустился в воду.
– Кричите все время, – попросил я. – Ваши голоса будут указывать мне путь.
Было ли пространство между крышей галереи и водой достаточным для того, чтобы я мог свободно проплыть? Вот что меня интересовало.
Сделав несколько движений, я решил, что могу спокойно плыть, но медленно, дабы не стукнуться головой Попытка оказалась возможной, но что ждет меня впереди: смерть или спасение?
Я обернулся и увидел свет лампочки, отражавшейся в темной воде. У меня был маяк.
– Плывешь хорошо? – закричал «учитель».
– Да.
И я продолжал осторожно плыть дальше.
Путь от забоя до лестниц представлял затруднение в том отношении, что в одном месте галереи перекрещивались. В темноте легко можно было ошибиться и сбиться с пути. Крыша и стены галереи не могли служить достаточным ориентиром, но на полу был надежный указатель – рельсы. Плывя вдоль рельсов, я мог наверняка добраться до лестниц.
От времени до времени я опускал ноги и, нащупав рельсы, медленно плыл дальше. Рельсы и голоса товарищей убеждали меня в том, что я на верном пути. Голоса становились глуше, шум черпаков – сильнее; значит, я продвигался.
Наконец-то я увижу дневной свет и благодаря мне будут спасены мои товарищи! Эти мысли придавали мне силы. Я плыл посередине галереи, и стоило мне опустить ногу, как я касался ею рельса. Но вдруг, сделав очередное движение, я не нащупал рельса. Тогда я нырнул, желая достать рельсы руками, затем проплыл от одной стены галереи до другой и тоже не нашел их. Неужели я сбился с пути?
Отдышавшись и набрав воздуху, я снова нырнул, но так же безуспешно: рельсов не было. Очевидно, я ошибся и поплыл не по той галерее. Надо было возвращаться обратно. Но куда? Мои товарищи больше не кричали или я их не слышал, что было одно и то же. На мгновение я остановился, охваченный мучительной тревогой, не зная, куда направиться. Неужели я погибну здесь, в этой непроглядной тьме, под этим душным сводом, в холодной, как лед, воде! Но вдруг я снова услышал голоса и сообразил, в какую сторону повернуть.
Проплыв немного назад, я нырнул и ощупал рельсы. Следовательно, здесь начиналось разветвление. Я искал поворотный круг и не находил его, искал выходы, которые должны иметься в галерее, но и справа и слева наталкивался на стены. Тогда я сообразил, что пути разрушены и что мне нечем руководствоваться.
При этих условиях мой план оказался невыполнимым; приходилось возвращаться обратно. Дорога теперь была мне знакома, я знал, что она безопасна, а потому плыл быстро, желая скорее достигнуть забоя. Голоса товарищей указывали мне направление. Я скоро очутился у