аппетит! – заявил садовник.
Я почувствовал, что краснею до корней волос. Боясь показаться обжорой, я ответил ему, что вчера не обедал.
– Но ты завтракал?
– И не завтракал.
– А твой хозяин?
– Он также ничего не ел.
– Значит, он умер не только от холода, но и от голода.
Еда подкрепила меня. Я встал, собираясь уйти.
– Куда ты идешь? – спросил меня садовник.
– Я хочу увидеть еще раз Виталиса.
– У тебя есть друзья в Париже?
– Нет.
– Земляки?
– Тоже нет.
– Где вы остановились?
– Нигде. Мы только вчера пришли в Париж.
– Что ты будешь делать?
– Играть на арфе, петь песенки и этим зарабатывать на хлеб.
– Лучше вернись на родину, к своим родителям.
– У меня нет родителей.
– Ты сказал, что умерший старик тебе не отец.
– Родного отца у меня нет, но Виталис был для меня настоящим отцом.
– А где твоя мать?
– У меня нет матери.
– Тогда у тебя есть родные: дядя, тетка, двоюродные братья или сестры? Кто-нибудь же есть?
– Никого нет.
– Откуда же ты?
– Хозяин нанял меня у мужа моей кормилицы. Вы были очень добры ко мне, и я благодарю вас от всего сердца. В воскресенье я приду к вам и сыграю на арфе. Дети могут потанцевать, если пожелают.
С этими словами я направился к двери. Но едва я сделал несколько шагов, как Лиза взяла меня за руку и, улыбаясь, показала на арфу.
– Ты хочешь, чтобы я сыграл?
Она кивнула головкой и весело захлопала в ладоши.
– Ну что ж, – согласился отец, – сыграй ей что-нибудь.
Я взял арфу и, несмотря на то что на сердце у меня было очень тяжело, начал играть тот красивый вальс, который исполнял довольно бегло. Мне хотелось доставить удовольствие этой маленькой девочке с такими ласковыми глазами.
Вначале она только слушала, пристально глядя на меня, а потом начала отбивать такт ножками. Затем, как бы подхваченная музыкой, принялась кружиться по кухне. Она не умела танцевать и не делала обычных па, но грациозно и весело кружилась в такт музыке.
Сидя у камина, отец не сводил с нее глаз. Он казался растроганным и хлопал в ладоши. Когда я окончил вальс и остановился, Лиза подошла ко мне и очень мило сделала мне реверанс. Потом, постучав пальчиками по арфе, она этим попросила меня сыграть еще.
Тогда я начал играть и петь ту неаполитанскую песенку, которой меня научил Виталис.
При первых аккордах Лиза опять встала передо мной. Губы ее шевелились, как будто она про себя повторяла слова. Когда я запел последний, особенно грустный куплет, она отступила на несколько шагов и с плачем бросилась к отцу.
– Довольно, – сказал тот.
Тогда я повесил арфу на плечо и направился к двери.
– Куда ты собираешься идти? – снова спросил меня садовник.
– Сначала хочу увидеть Виталиса, а затем буду делать то, чему он меня научил: играть на арфе и петь.
– Так ты решил продолжать это занятие?
– Ничего другого я не умею делать.
– Тебя не пугают большие дороги?
– У меня нет дома.
– Неужели ночь, которую ты только что пережил, не заставит тебя одуматься?
– Мне бы, конечно, хотелось иметь свой теплый угол и спать на кровати, но ничего не поделаешь.
– Ну что ж, ты можешь иметь и то и другое. Оставайся у нас. Конечно, тебе придется много трудиться: рано вставать, целый день работать киркой, – одним словом, в поте лица зарабатывать кусок хлеба. Но зато тебе не придется ночевать под открытым небом, рискуя умереть где-нибудь под забором. А когда ты будешь есть свою похлебку, она покажется тебе особенно вкусной потому, что ты сам ее заработал. Мне кажется, что ты хороший мальчик и мы полюбим тебя как родного.
Удивленный этим предложением, я не сразу понял, в чем дело.
– Ну что же, решай, подходит это тебе? – спросил садовник.
Я