не готово. Раз ты находишь, что я получил достаточно побоев для того, чтобы лечь в больницу, не стоит добиваться новых.
Он, прихрамывая, ходил вокруг стола и расставлял тарелки и приборы. Я насчитал двадцать тарелок. Значит, у Гарафоли жило двадцать детей. Но кроватей стояло только двенадцать – очевидно, спали по двое. И что это были за кровати! Без простыней, прикрытые одними порыжевшими одеялами, купленными где-нибудь в конюшне, после того как они стали негодными для лошадей.
– Неужели всюду так? – спросил я с ужасом.
– Что всюду?
– Всюду так плохо обращаются с детьми и так плохо кормят?
– Не знаю, я нигде больше не был. Только ты постарайся попасть в другое место.
– Куда же?
– Все равно куда. Думаю, что везде будет лучше, чем здесь.
«Все равно куда» – это очень неопределенно; да и как мне добиться того, чтобы Виталис изменил свое решение?
Пока я об этом думал, дверь отворилась и вошел мальчик. В одной руке он держал скрипку, а в другой нес довольно большую доску, найденную, по-видимому, на стройке.
– Давай сюда твою деревяшку, – обратился Маттиа к вошедшему мальчику.
Но тот быстро спрятал ее за спину:
– Как бы не так!
– Дай! Суп будет вкуснее.
– Ты что думаешь, я тащил ее для супа? У меня за сегодняшний день не хватает четырех су, и взамен их я отдам Гарафоли доску.
– Деревяшка твоя не поможет. Хочешь не хочешь, а тебе придется расплатиться. Настал твой черед!
Маттиа сказал это с такой злобой, словно его радовало наказание, предстоявшее его товарищу. Меня изумило жестокое выражение, появившееся на его кротком лице.
Настал час возвращения воспитанников Гарафоли. После мальчика с деревяшкой пришел другой, а затем еще десять. Входя, каждый вешал свой инструмент на гвоздь, прибитый над постелью. У одного была скрипка, у другого арфа, у третьего флейта или пива. Тот, кто показывал на улице сурков и морских свинок, загонял их в клетки.
Вскоре на лестнице послышались тяжелые шаги, и я понял, что идет Гарафоли. Неуверенной походкой вошел человек небольшого роста, с воспаленным лицом. На нем был надет не итальянский косном, а обыкновенное серое пальто.
Он первым делом посмотрел на меня; я весь похолодел от этого взгляда.
– Откуда этот парень? – спросил он. Маттиа вежливо передал ему то, о чем просил сообщить Виталис.
– А, значит, Виталис в Париже? Что ему от меня нужно?
– Не знаю, – ответил Маттиа.
– Я не тебя спрашиваю, а этого малого.
– Виталис должен сейчас прийти. Он вам сам объяснит, что ему надо, вмешался я.
– Вот малый, который знает цену словам. Ты не итальянец?
– Нет, я француз.
Как только Гарафоли вошел, к нему подошли два мальчика и стали возле него, ожидая, когда он кончит разговаривать. Затем один взял у него из рук шляпу и осторожно положил ее на постель, другой подал ему стул. По их почтительному поведению я понял, какой страх внушал к себе Гарафоли, так как не из любви к нему, конечно, они так старались.
Когда Гарафоли уселся, третий мальчик поднес ему набитую табаком трубку, а четвертый подал зажженную спичку.
– Спичка пахнет серой, скотина! – зарычал Гарафоли, когда мальчик поднес ее к трубке.
Гарафоли схватил спичку и бросил ее в печку.
Виноватый, желая исправить свою оплошность, зажег новую спичку, которую заставил долго гореть, прежде чем предложил ее хозяину.
Но тот не захотел принять его услугу.
– Поди прочь, дуралей! – грубо оттолкнул он мальчика. Потом, повернувшись к другому, сказал ему с милостивой улыбкой: – Рикардо, дружок, дай мне спичку.
«Дружок» поспешил выполнить его просьбу.
– Теперь, – сказал Гарафоли, удобно усевшись с зажженной трубкой, займемся нашими счетами, мои милые