ему как попугай, я затвердил несколько арий, которые мой хозяин при мне разучивал. Вот и все.
Дама ничего не ответила, но пристально посмотрела на Виталиса, который стоял перед ней со смущенным видом.
– До свидания, сударь, – сказала она, сделав ударение на слове «сударь», до свидания, и позвольте мне еще раз поблагодарить вас за то удовольствие, которое я получила.
Наклонившись к Капи, она положила в чашечку золотую монету.
Я думал, что Виталис проводит даму до выхода, но он этого не сделал, а когда она отошла, он вполголоса пробормотал несколько итальянских ругательств.
– Но ведь она положила Капи золотой! – воскликнул я.
Он хотел дать мне подзатыльник, но раздумал и опустил руку.
– Золотой, – произнес он, как бы очнувшись. – Ах, да, правда! Я совсем забыл о Душке, пойдем к нему.
Быстро собрав вещи, мы вернулись в гостиницу.
Я поспешно вбежал в комнату. Огонь не потух, но уже не горел ярким пламенем. Я зажег свечу и стал искать Душку, изумленный тем, что его не слышно.
Душка лежал под одеялом вытянувшись и, казалось, спал. Я наклонился и тихонько, чтобы не разбудить, взял его за лапку. Она была холодная.
В этот момент в комнату вошел Виталис Я обернулся к нему:
– Душка совсем холодный!
Виталис вместе со мной наклонился над Душкой – Увы! – воскликнул он. Душка умер. Этого следовало ожидать. Знаешь, Реми, я, вероятно, был неправ, взяв тебя от госпожи Миллиган. Можно подумать, что судьба наказывает меня. Зербино, Дольче. Сегодня Душка… И это еще не конец.

ГЛАВА XV. Я ПОПАДАЮ В ПАРИЖ

Чтобы дойти до Парижа, нам нужно было проделать очень длинный путь по занесенным снегом дорогам, при холодном северном ветре, который дул нам прямо в лицо.
Как печальны были эти бесконечные переходы! Мы шли гуськом: Виталис впереди, я за ним, а Капи тащился сзади. Посиневшие от холода, с мокрыми ногами и пустым желудкам, мы часами не обменивались ни одним словом. Попадавшиеся навстречу люди останавливались и смотрели нам вслед. Им казалось непонятным, куда этот высокий старик ведет мальчика и собаку. Для меня это молчание было невыразимо тягостным, мне хотелось говорить, чтобы забыться. Но на все мои вопросы Виталис отвечал отрывисто и односложно, даже не поворачиваясь ко мне.
К счастью, Капи был более общительным, и не раз я чувствовал на своей руке его влажный и теплый язык. Точно он хотел мне сказать: «Это я, Капи, твой друг». Тогда я тихонько ласкал его, и, казалось, он был счастлив моим вниманием так же, как я – его ласками.
Окружающая нас природа тоже была печальна. Всюду расстилался белый снежный покров, солнце не показывалось, дни стояли серые, пасмурные. В поле и в деревнях царила тишина. Ни ржанья лошади, ни мычанья быков – одни только вороны, высоко забравшись на голые ветки, каркали от голода. В мороз люди сидят у печки или работают в закрытых помещениях – в хлеву и в амбарах. А мы шли по неровной, скользкой дороге, шли не останавливаясь, отдыхая только ночью, когда спали в какой-нибудь конюшне или овчарне. Перед сном мы съедали небольшой кусок хлеба, что было одновременно и нашим обедом и нашим ужином. Мы чувствовали себя счастливыми, если нам удавалось ночевать в овчарне, потому что тепло, идущее от овец, согревало нас. Иногда пастухи угощали меня овечьим молоком, после чего утром я чувствовал себя крепче и здоровее.
Число километров, оставшихся позади, все росло – мы подходили к Парижу. На это указывало и оживленное движение и грязный снег на дороге, так мало похожий на снег в долинах Шампани. Было ясно, что мы приближаемся к большому городу.
Но, странное дело, окрестности не становились красивее, деревья были такие же,