милы и забавны. О чем тебе жалеть?
– Матушка, матушка!
– Во всяком случае, здесь ты не останешься, – заявил Барберен, грубо хватая меня за ухо. – Выбирай сам: этот человек или приют.
– Нет, я хочу только матушку!
– В конце концов, ты мне надоел! – закричал Барберен в сильнейшем гневе. Если тебя нужно гнать отсюда палкой, то я так и сделаю.
– Мальчику тяжело расставаться с матерью, за что же его бить? У него есть сердце – и это хорошо.
– Если вы начнете его жалеть, он заревет еще пуще.
– Теперь перейдем к делу.
Сказав это, Виталис выложил на стол несколько серебряных монет, которые Барберен мгновенно сунул в карман.
– Где его вещи? – спросил Виталис.
– Вот они, – ответил Барберен, показывая на голубой бумажный платок, завязанный узлом.
Виталис развязал его и посмотрел, что там находится. В узле оказались две рубашки и холщовые штаны.
– Это не то, о чем мы с вами условились. Вы должны были отдать его вощи, а я вижу здесь только лохмотья. – Других у него нет.
– Если бы я спросил у ребенка, он ответил бы мне, что это не так. Но я не хочу спорить. У меня нет времени, пора отправляться в путь. Пойдем, малыш. Как тебя зовут?
– Реми.
– Идем, Реми. Возьми узелок и ступай впереди Капи. Шагом марш!
Я умоляюще посмотрел на него, потом на Барберена. Оба они отвернулись, а Виталис взял меня за руку. Надо было уходить. Когда я переступил через порог нашего бедного домика, мне показалось, что я оставил в нем частицу самого себя.
Я быстро огляделся вокруг, но мои глаза, затуманенные слезами, не увидели никого, к кому бы я мог обратиться за помощью: ни на дороге, ни в поле не было ни одного человека.
Я начал звать:
– Мама! Матушка!
Мне никто не ответил, и я горько разрыдался. Пришлось следовать за Виталисом, который не выпускал моей руки.
– Счастливого пути! – крикнул Барберен и вернулся в дом.
Все было кончено.
– Ну, Реми, пойдем же! – ласково потянул меня за собой синьор Виталис.
Дорога, но которой мы шли, поднималась зигзагами в гору, и на каждом повороте я мог видеть домик матушки Барберен, который постепенно становился все меньше и меньше. Я часто бегал по этой дороге и знал, что, когда мы дойдем до верхнего поворота, я увижу домик в последний раз, а затем, как только мы пройдем несколько шагов по ровному месту, его уже больше не будет видно.
Мы поднимались довольно долго и наконец добрались до вершины горы. Виталис по-прежнему не выпускал моей руки.
– Позвольте мне немного отдохнуть, – попросил я. – С удовольствием, мой мальчик.
Он опустил мою руку и в то же время многозначительно взглянул на Капи, который, очевидно, понял его. Тотчас же, как это делают пастушьи собаки, Капи встал позади меня. Я понял, что Капи мой сторож и если я попытаюсь сделать хотя бы одно движение, чтобы удрать, он схватит меня за ногу.
Я уселся на краю дороги, обсаженной дерном. Капи улегся рядом.
Внизу расстилалась долина, по которой мы только что шли. А еще дальше одиноко стоял тот домик, где протекло мое детство. Его нетрудно было отыскать среди деревьев, потому что в это время небольшая струйка дыма выходила из трубы и поднималась вверх, почти достигая нас. Мне показалось, что с этим дымом до меня донесся запах сухих дубовых листьев, что я сижу у нашего очага, на маленькой скамеечке, а ветер, забравшись в печную трубу, выбивает дым мне прямо в лицо. Несмотря на далекое расстояние и большую высоту, все предметы, хотя и в уменьшенном виде, были отчетливо видны. Единственная курица, которая у нас еще осталась, ходила взад и вперед по навозной куче. Отсюда ее можно было принять за маленькую птичку. За углом дома я видел грушевое дерево с искривленным